vedmed_190 (vedmed_190) wrote in bar_chk,
vedmed_190
vedmed_190
bar_chk

Межшкольный центр

Глава 1.

– Скоро ты там? Вечно копаешься, – услышала Галя и, чтобы не дать волю слезам, огрызнулась:

– Ничего. Последний раз копаюсь.

– Да уж... – отозвалась мать. – Слава Богу, хоть бабушка до этого не дожила.

Ссориться по-настоящему, однако, не хотелось ни той, ни другой, так что они перекидывались репликами о всяких пустяках всю дорогу, пока шли до остановки, проехали несколько остановок и, наконец, дошли до двухэтажного здания за забором.

Раньше здесь помещался детский сад. Когда-то их строили во множестве в этих спальных микрорайонах, куда переезжали улучшать жилищные условия в основном молодые и среднего возраста семьи. Теперь, когда средний возраст здешних жителей стремительно приближался к пенсионному, садики оказались ненужными, и власти ломали голову, пытаясь найти применение зданиям с узкими коридорами и просторными светлыми комнатами, слишком большими для кабинетов мелких чиновников и слишком маленькими для размещения солидных отделов и секторов, но зато со множеством отдельных выходов на улицу.

Этому, однако, снос явно не грозил. На доске, прикрепленной к воротам, в обрамлении надписей “Министерство здравоохранения” и “Министерство просвещения” красовался герб Ниже сияло золотом название помещавшегося в бывшем детском саду чуреждения:

МЕЖШКОЛЬНЫЙ КОМБИНАТ
ПЕНИТЕНЦИАЦИИ И УТИЛИЗАЦИИ

N-СКОГО РАЙОНА

Здание имело в плане форму буквы “Ш”. Войдя в главный вход, мать и дочь оказались перед окошком регистратуры, расположенном под лестницей на второй этаж.

– Так, ты с направлением, а вы – мама? Ваш паспорт, и ее метрику, пожалуйста. Дуброва Анна Алексеевна... Так... мать – Дуброва Анна Алексеевна. На повешение вон туда по коридору и налево, восьмой кабинет.

За поворотом открылся еще один коридор – правая палочка буквы “Ш” – и в нем очередь. Посетители – три женщины с девочками, еще одна женщина и двое мужчин с мальчиками – просидели здесь, видимо, уже немало времени, потому что на подходе к межшколькому комбинату Галя особого оживления не заметила – насколько она могла судить, за последние десять минут никто, кроме них, во двор бывшего детсада не сворачивал.

Короткая очередь продвигалась медленно – “следующих” позвали минут через десять после того, как Галя с мамой устроились на стульях, а в очередной раз дверь кабинета отворилась не меньше чем еще через полчаса – часиков Галя, конечно, не надела, а спрашивать маму ей не хотелось. Очередь сидела тихо, и Галя мысленно вернулась на вчерашнее заседание педсовета. Обсуждение было коротким.

– Школьная милиция и полиция нравов замечаний не имеют, – порывшись в бумагах, объявила женщина в милицейской форме, которую Галя видела впервые.

– Анорексия, – встал по знаку председательствующего школьный врач. – Физически развита недостаточно для своего возраста. Менструации с шестнадцати лет. Грудь нулевого размера. Таз узкий. К длительной физической нагрузке неспособна.

– А как с успехами в учебе?

– Очень посредственно, – отозвался завуч. – До второгодничества не доходило, но вытягивала еле-еле. Ни к каким предметам особого интереса или способностей не проявила.

– Я же собиралась стать моделью, – попыталась вставить слово Галя.

– Столько манекенщиц стране не нужно. До восемнадцати лет тебе давали возможность определиться, учили. Но теперь... Содержать столько молодых людей, неспособных ни к физическому труду, ни к научным успехам, страна не может. Пенсионеры – другое дело, у них заслуги, и вообще... они недолго сидят на шее общества. Так что единственное, чем она может послужить народу – это утилизация, – подытожил председательствующий, снова обращаясь ко всему педсовету.

– Органы человека, находящегося на грани дистрофии, едва ли могут быть использованы для трансплантации, – вмешался врач.

– Ах, вот как? По поведению, говорите, замечаний нет?

– Абсолютно, – отозвалась женщина в милицейской форме.

– Так... Значит, наказывать не за что... и оставлять тоже... не за что. Какой там у нас самый легкий способ?

– Восьмой кабинет, – сказал мужчина, сидевший с краю стола и до сих пор не принимавший участия в обсуждении.

– Решено. Оформляйте на умервщление.

Мужчина – кто-то услужливо положил перед ним личное дело – достал зеленый бланк, списал в него фамилию, имя и отчество Гали, написал что-то на последней странице личного дела, расписался, достал из кармана черную коробочку, вынул из нее печать, приложил ее к своей подписи в личном деле и спрятал. Что было дальше, Галя помнила смутно: знакомая секретарша директора подхватила ее под руку, приняла из рук того мужчины документы и вывела Галю из кабинета, но не через ту дверь, в которую Галя зашла, не в “предбанник”. Задняя дверь, о существовании которой Галя и не подозревала, хотя по учкомовским делам бывала в кабинете директора не раз, открывалась в другую приемную – маленькую, с точно таким же секретарским столом, но всего с одним стулом для посетителей. Заняв свое место и жестом пригласив девушку сесть на второй стул, секретарша долго заполняла бесчисленные графы направления, а потом, обойдя стол и сев на него перед Галей, спросила:

– Что такое зеленый бланк, знаешь?

– Вся школа знает.

– Ну что там говорить... Ничего не поделаешь. Сейчас шесть часов дня, тебе назначена явка к девяти утра – тебе будет жутко и страшно, но это всего пятнадцать часов, перетерпи этот кошмар, будь молодцом. Ради матери держись. А ради себя – не опаздывай. Опоздаете – тебя БУДЕТ ЗА ЧТО наказывать, поняла? Паспорта не забудьте... обе. И твою метрику.

И тут Галя разразилась такими рыданиями, на которые сама не думала, что способна. Секретарша, как могла, успокаивала девушку, отпаивала ее каплями из аптечки, говорила что-то про то, что, в конце концов, смерть – это неизбежно, это не страшно, главное – чтобы быстро и без мучений. В конце концов она позвонила Гале домой и через несколько минут вывела ее на улицу в объятия матери – не на ту улицу, на которой находилась школа, а на другую, параллельную, так что никого из одноклассников, ожидавших своей очереди на педсовет, Галя не встретила. И судя по тому, сколько времени провозилась с ней секретарша, по крайней мере нескольких следующих за ней соучеников страшная судьба миновала.

– ...Галя, с тобой говорят, – толкнула ее локтем мать.

– Это тебя-то на повешение? – переспросила ее медсестра, выглянувшая из кабинета, чтобы пригласить следующего по очереди. Но вместо этого, подойдя в Гале и не дождавшись ответа, она взяла из ее рук направление и вернулась в кабинет, оставив дверь приоткрытой.

– Вот, доктор, полюбуйтесь, – послышался ее голос. – Решением расширенного педсовета... несмотря на примерное поведение... ввиду полной неперспективности... к умервщлению через повешение. Чем они там думают, педсоветчики? Да в ней пятидесяти килограммов не будет. Такие по полчаса дрыгаются, сами знаете... А пока подготовишь, пока снимешь, пока бумаги оформишь... и слезы утрешь... А вешалка у нас одна. И пока мы зашиваемся, дети по скольку часов маются, пока их не... Ох, извините, – осеклась она, заметив, что Анна Алексеевна, почуяв, что от доктора что-то зависит, уже стоит в двери.

– А где девочка? – спросил доктор.

– Здесь... Галя!

– Ну-ка, туфли скидывай – и на весы.

Галя встала на весы, сестра подвигала гирьку:

– Вот, что я говорила! А еще килограмм на одежду, не меньше!

Доктор тем временем вчитывался в направление:

– Значит, ничем не проштрафилась, кроме комплекции?

– Ничем!

– За все годы – ни одного предупреждения?

– Нет.

– Ладно, возьму грех на душу, а то действительно ни за что ни за про что полчаса богу душу отдавать, – он размашисто написал что-то на бланке и вручил его Гале. Та машинально прочла вслух то, что доктор написал в графе “отметки об исполнении решения”:

– “Ввиду перегрузки виселицы и субтильного телосложения направляется на гарроту. Главврач отделения бескровных методов... ”

– Это еще что такое? – спросила мать, не дожидаясь, пока Галя разберет подпись.

– Да со стороны-то вроде удавка – она удавка и есть. А кому предстоит... Это в конторах подряд лепят “повешение” да “повешение”, а я лично, если хотите знать, вообще считаю гарроту идеальным орудием... умервщления. Как король на троне – это не на веревке болтаться. А для нее, – он кивнул на Галю, – главное, что хороший оператор сначала сознание отключит, а после уж она тихо отойдет – и не почувствует.

– А если нехороший оператор? (“О Боже, о чем это я – где лучше родную дочь удавить, – мелькнуло в голове матери. – Вот уж действительно, слава Богу, что мама не слышит.”)

– Ну что вы, не беспокойтесь, садистов у нас не держат. Мы здесь за поцелуи до брачного возраста вешаем, так что за садизм, некровилию и всякое такое прочее – сами понимаете. Если кто удовольствие начинает от работы получать – мигом в однопрофильное взрослое учреждение направляется. А кто под наш возраст подпадает – так прямо и к нам.

– А что, у вас и молодежь работает?

– Операторы и ассистенты почти сплошь практиканты из старших классов или медучилищ. Им с нашими клиентами общий язык находить легче.

– Ну что, забирать ее в процедурную, что ли? – оборвала разговор сестра. – С ней все ясно, а там люди ждут.

– А вот мы их и удивим, – отозвался врач. – Девушку заберите в процедурную и потом проведите сразу в девятый. Сестру тамошнюю кликните, – он повернулся к нининой матери. – От нас обратно в коридор никто не выходит, и очередь уже это наверняка заметила. А вы сейчас забирайте туфли – вон там, у двери, специально пакеты для вещей – и выходите в коридор. Это один сюрприз. И раз сестра занята, пригласите следующую пару – это сюрприз номер два, вы ведь у нас и десяти минут не провели. А сами идите к девятому. Это через дверь дальше по коридору. Направление заберите, у вас его там спросят. Вас скоро пригласят. Да не рыдайте, свою девочку вы еще увидите.

– Живую? – быстро уточнила мать, пока сестра с Галей еще не скрылись за дверью в боковой стене.

– Ну конечно.

– А почему это девятый через дверь от восьмого?

– А между ними дверь из коридора в процедурную, она заколочена и без номера. Процедурная у нас общая на два кабинета, ходим через внутренние двери.

***

Когда медсестра – уже другая – вывела из процедурной в девятый кабинет Галю, раздетую догола и, говоря официальным языком, подготовленную к умервщлению, а на самом деле оглушенную нарочито бездушным обращением, мама уже поджидала ее там. Они кинулись друг другу в объятья, и Нина, вспомнив наставления обеих медсестер, уронила на пол пакет с одеждой и зарыдала в три ручья, так что несчастная женщина принялась целовать и успокаивать дочку вместо того, чтобы думать свои думы, а того пуще – расспрашивать девушку про подготовительные процедуры: как и всюду, где речь идет о жизни и смерти, работников сюда подбирали неболтливых, а сами юноши и девушки уносили эти подробности на тот свет. Об этом, между прочим, заботился и врач, занятый заполнением карточки, так что мама и дочка на самом деле не беседовали, а отвечали на множество вопросов: фамилия, имя, отчество, дата и место рождения; те же сведения о родителях; адрес, телефон, живет с отцом (отчимом) и матерью (мачехой), только с матерью (мачехой), только с отцом (отчимом), дедом, бабкой, опекуном – нужное подчеркнуть; вес, рост стоя и сидя, объем шеи, плеч, груди на вдохе и на выдохе, талии, бедер – сестра, кое-как оторвав Галю от матери, то подводила ее к весам или ростомеру, то обтягивала тело Гали портновским сантиметром; – в какой школе училась, кем направлена и за что. Отвечая не спеша, рассудительно и часто переспрашивая, Анна Алексеевна сознательно растягивала последние минуты жизни дочки, совсем не будучи уверенной, что следует оттягивать неизбежное – но ей самой так не хотелось отрываться от нее!

Но вот последние записи – пульс и артериальное давление в момент передачи в гарротную – занесены в карточку, маму усадили в кресло у окна, и им дали в последний раз попрощаться. Девушка изо всех сил старалась не показывать, что стесняется наготы не только перед врачом-мужчиной, но и перед медсестрой, и даже перед мамой: ее уже предупредили, что оператор – молодой парень, и он любит, чтобы клиенты держались естественно. Впрочем, за эти четверть часа Галя уже сумела освоиться с положением и перебороть с детства внушенную стыдливость: “Смотрите? Ну и пожалуйста!”

Сестра еще на минутку задержалась, чтобы достать из пакета, лежавшего на подоконнике, освежающую салфетку и протереть ею зареванное лицо Гали. Скомкав салфетку, она бросила ее на колени Анне Алекссевне, пояснив едва слышно: “на память”, открыла дверь и почти втолкнула Галю в темную, как показалось той после залитого солнцем кабинета, комнату.

Плотная бордовая штора почти не пропускала дневного света, но через несколько мгновений, когда глаза привыкли к полумраку, Галя разглядела кресло, обычновенное дубовое канцелярское кресло на солидных ножках, с широкими подлокотниками и прямой спинкой.

Едва за сестрой закрылась дверь, как откуда-то из темноты, из-за кресла навстречу Гале шагнул плечистый парень, одетый, как и весь здешний персонал, в белый халат. Остановившись в двух шагах, он торжественно произнес:

– Приветствую тебя, – неожиданно он опустился перед ней на колени и, низко склонив голову, закончил фразу: – и прошу прощения, что отниму дарованную тебе жизнь.

Галя застыла, потрясенная. Со вчерашнего дня, с тех самых роковых слов, произнесенных на педсовете, ее ни на минуту не оставляли в покое. За исключением нескольких часов сна она все время была вынуждена с кем-то общаться. Школьная секретарша, мама, потом папа и вдобавок Танька – все время что-то выслушивать, что-то говорить, а тут вот отвечать на дурацкие вопросы врача – он что, не мог найти все данные в том самом комньютере, на котором заполнял карточку... ну, разве что кроме пульса и кровяного давления в момент передачи в гарротную. И только сейчас Галя поняла – поняла по-настоящему, – что вот этот симпатичный парень сейчас действительно убьет ее, отнимет у нее жизнь, превратит живую Галю в труп (она живо представила себе свой труп)... и действительно просит за это ее, галиного прощения. Повинуясь внезапному порыву, она поставила ножку на затылок парню и так же торжественно провозгласила:

– Прощаю тебя. Прощаю от всей души, – и совсем уж неожиданно для себя совершенно другим голосом попросила: – Только не мучай меня напрасно, ладно?

Парень опустил голову еще ниже – не под нажимом ее ноги, а сам, –стукнул лбом о пол, потом осторожно высвободил шею из-под галиной ноги, разогнулся и, глядя снизу вверх прямо Гале в глаза, очень серьезно произнес:

– Благодарю. Ты облегчила мою совесть. Теперь и у меня все пойдет путем.

Он поднялся с колен и, предложив Гале руку, подвел ее к креслу.

– А что, у вас не связывают? – не выдержала бедняжка: видеозаписи казней демонстрировались в назидание тем, кто заслуживал подобной же кары, но не подлежал ей ввиду несовершеннолетия. Самой Гале эти тщательно отобранные и отредактированные (о чем подростки, конечно, не догадывались) записи видеть не приходилось, но слухи о происходящем в “Межшкольном комбинате” конечно, циркулировали среди молодежи.

– Дурочка, у нас не связывают, у нас привязывают, – ответила медсестра, которая успела запереть дверь и подойти к ним.

В самом деле, при ближайшем рассмотрении кресло оказалось не таким уж обычным. К спинке был прикреплен какой-то плоский ящик, по ширине намного меньше расстояния между подлокотниками, а по толщине занимавший не меньше трети глубины сиденья. На самом сиденье валялись какие-то ремни, и еще какие-то ремешки свисали с подлокотников и передних ножек.

Парень подхватил с сиденья ворох ремней, а медсестра помогла Гале сесть в кресло. Прикосновение полированного дерева к разгоряченной коже показалось приятным, ящик за спиной тоже был, по всей видимости, деревянным. Из-за него Галя не смогла усесться на всю попу, и край сиденья врезался в бедра чуть повыше коленок, но девушки ведь обычно и сами садятся только на краешек стула, так что Гале было в общем вполне удобно.

Приняв из рук парня ремни, сестра опоясала галино тело наподобие автомобильных ремней безопасности: один прижал бедра – к сиденью, а крестец – к ящику на спинке, а второй, начинавшийся где-то у правой ягодицы, наискось лег между грудями и ушел за спину через левое плечо, заставив девушку прижаться к ящику всей спиной.

Зафиксировав туловище, медсестра принялась за руки. Ремешок, обхвативший правую руку выше локтя, заставил было Галю отвести локоть чуть назад и притянул его к боковой стенке ящика за ее спиной, но сестре это не понравилось: локоть не доставал до подлокотника. Она распустила этот ремешок и привязала правое предплечье к подлокотнику двумя ремешками, пониже локтя и в запястье. Ту же операцию она проделала и с левой рукой.

Несмотря на свое состояние, Галя оценила, что все действия, связанные с прикосновениями к ее телу, выполняла медсестра. Парень лишь принимал от нее концы ремней и закреплял их где-то сзади – насколько Галя могла понять по звукам, все ремни сходились к этому самому ящику. И хотя она, быть может, предпочла бы, чтобы хоть в эти последние мгновения жизни к ней прикоснулись мужские руки, ей захотелось сделать для них обоих что-то хорошее. Или хотя бы сказать. Но что она могла?

– Тебя как зовут? – спросила она парня, когда они, присев на корточки перед креслом, занялись ее ногами. То есть заводила ремешки под коленями и вокруг лодыжек опять медсестра, а парень, насколько Галя могла видеть, закреплял их концы где-то под сиденьем.

– Андрей.

– А тебя? – она повернулась к медсестре.

– Люся.

– Если ТАМ – приподняв лицо, Галя показала глазами наверх, – что-то есть, я замолвлю за вас словечко. Невинно убиенную услышат.

– Спасибо, – ответили оба, ничуть не удивившись.

И тут Галя подумала, что эти двое – сейчас единственные близкие люди на всем белом свете. Рядом, за стеной, сидит мать, но она остается в мире живых. Люся и Андрей хоть и готовятся ее убить, но будут рядом до самого конца – а больше никого уже не будет. А подумала она об этом после того, как вдруг сообразила, что перед креслом, в котором она сидит голышом с широко расставленными ногами, возятся двое чужих людей, один из них к тому же мужчина, и ее это ничуть не смущает. А еще раньше, моментально пришло ей в голову, когда Андрей склонился перед ней в поклоне до земли, она так же свободно подняла ножку, нимало не заботясь, какой вид ему может открыться снизу. Конечно, свести ноги, прикрыться она не может, но дело-то в том, что на саму эту мысль она набрела как-то случайно, а врожденное и воспитанное целомудрие не сработало. А это и значит, что они ей не чужие, а самые что ни на есть близкие – да что там говорить, перед теми, кого она считала – искренне считала! – близкими до сих пор, она бы и секунды не осталась в такой позе.

Из размышлений ее вывел механический звук за головой: крышка ящика приподнялась до уровня ее затылка и превратилась в подголовник. Андрей зашел сзади и собственноручно перебросил ей через плечи на грудь еще один ремешок. Галя догадалась, что именно этим ремешком он и будет ее душить. Потом раздался щелчок тумблера, и все ремни, удерживающие ее в кресле, натянулись, очевидно, до определенного предела – Галя слышала, как один за другим отключались двигатели в коробке за ее спиной и под сиденьем. Теперь она была совершенно лишена возможности шевельнуться – только голову еще могла немного повернуть, глазами моргать да пальчиками на руках и ногах шевелить.

– Так, теперь посмотри, пожалуйста, на телевизор, – Люся подошла к креслу с пультом в руке, нажала кнопку, и в углу правее шторы загорелся экран. Галя увидела себя: спина прямая, голова откинута, локти вальяжно расставлены, руки покоятся на подлокотниках – вылитая королева на троне (“голая королева” – усмехнулась про себя Галя). Изображение приблизилось, и на крупном плане перед глазами Гали предстало голое щуплое тельце, распятое на широком, рассчитанном на добротную канцелярскую задницу, кресле. Вид был, прямо скажем, не королевский. Живот – да, ее животу, вернее, полному его отсутствию, завидовали все девчонки. А вот выше... действительно, что за вид, только ребра видно. А грудок на этом виде почти анфас и вообще не рассмотреть, только что ребра в этих местах не так выпирают. А соски ничего, на кнопочки, торчащие посреди этих темных, красиво очерченных на белой коже кружочков, так и хочется нажать пальцем.

– Ты никому не причинила зла, и тебя не казнят в наказание за проступок, а умервщляют в порядке социальной санитарии. Поэтому согласно Закону об охране частной жизни никто, кроме нас с Андреем, не увидит, как ты будешь умирать. Но родные имеют право получить твою фотографию перед самой смертью. Сейчас ты видишь, какой будет эта фотография. Тебя все устраивает?

– Волосы бы перекинуть вперед.

Люся выпростала галин хвостик из-за спины и перебросила его через правое плечо.

– Может, распустить?

– Нет, пусть будет хвостик... и одна грудь открыта... и со стороны камеры, перебрось налево... Нет, обратно, правая грудь прямо на камеру смотрит, левая лучше видна... В модели собралась, а ни одной фотографии без одежды нету, пусть хоть эта останется... Ракурс изменить можно?

– Нет, камера заделана в стене.

– Тогда сделай покрупнее, чтоб не было видно, до чего кресло мне велико.

– Тоже нельзя. Ты должна быть видна во всей красе.

“Положим, не во всей”, – весело подумала Галя, сама удивляясь, какие мысли вдруг полезли ей в голову, едва ее усадили в это кресло. Камера смотрела несколько сбоку, так что, несмотря на полную наготу, фотография получалась достаточно благопристойной – поверх разведенных бедер виден был только свежевыбритый лобок.

– Ну что поделать, снимай как есть.

– Посмотри в камеру, она под телевизором... Снимаю... – Люся нажала кнопку на пульте – экран на мгновение погас, потом на нем появилась неподвижная картинка – запечатлевшая Галю фотография. Она вдруг вспомнила, что никогда не видела в доме фотографии старшего брата. Впрочем, его, кажется, казнили, а не умертвили.

– Процесс своего умервщления ты хочешь видеть?

– Н-н-не знаю.

– И не надо, просто закрой глаза, – и вдруг, без всякой логики: – Хочешь увидеть небо?

– Ой, хочу!

– Сейчас, только послушай и постарайся не забыть. Когда Андрей приступит к удушению, ремень потянет шею назад и вниз. Не уступай, борись с этим ремнем, упирайся затылком, тянись вперед и вверх – отключишься скорее. Как голова нальется тяжестью, знай, это почти конец, через пару секунд, считай, отмучалась, – Люся выключила телевизор, подошла к окну, нажала какую-то кнопку, и верхняя часть шторы опустилась, открыв галиному взору ослепительное небо за фрамугой и ударив по глазам дневным светом. И в этот момент Галя опять услышала знакомый щелчок тумблера. Ремни натянулись гораздо туже, больно прижав конечности к дереву. Горизонтальный ремень больно врезался в живот, а ремень, проходящий наискосок по груди, сдавил грудную клетку так, что, казалось, прогнул грудину внутрь.

– Больно, – не выдержала Галя.

– Потерпи, – Галя почувствовала, как Люся взяла ее за руку и, приоткрыв глаза, увидела, что девушка стала на колени у кресла. Они переплели пальцы. – Чуть-чуть, совсем немного тебе осталось. Больнее уже не будет. Честно. Умирающему не врут.

Эта, на первый взгляд, излишняя жестокость была на самом деле точно рассчитана. Привязные ремни действительно причиняли боль, но вполне терпимую. Зато она не давала сосредоточиться на мыслях о приближающейся смерти. Ремень на груди не давал глубоко дышать и насыщать кровь кислородом, как инстинктивно делает любой человек, ожидающий удушения. Наоборот, запас кислорода в крови сейчас расходовался, но еще до того, как умервщляемая почувствует первые признаки кислородного голодания – действительно мучительные, – Андрей передавит горло и придушит ее быстро и без агонии.

А пока он, щелкая собачкой, натянул ремень, до того облегавший ее шею не туже, чем шарфик, сначала так, что голова девушки прижалась к подголовнику, а потом, непрерывно проверяя пальцем натяжение, еще на несколько щелчков. В тишине было слышно только частое-частое дыхание казнимой. Теперь, оставляя возможность дышать, ремень пережимал сонную артерию. Повинуясь люсиному совету, Галя пыталась приподнять плечи и подбородок, тем самым сильнее вжимая ремень в горло и помогая ему делать свое дело. От всего пережитого за последние часы, от боли, причиняемой ремнями, от наваливающейся тяжести в голове Галя теперь думала только об одном: когда же этому придет конец. И в этот момент, когда она отбросила думы о жизни и всей душой стала ждать сулящую избавление смерть, – мозг, уже десять или пятнадцать секунд лишенный притока крови, отключился. Девушка потеряла сознание.

Уловив этот момент, Андрей ослабил все привязные ремни, кроме двух, удерживающих туловище: обязательная видеозапись действительно не предназначалась для демонстрации кому бы то ни было, она сразу направлялась в архив с грифом “Для служебного пользования” на случай каких-либо разбирательств, а специалистов не смутит, если задыхающийся человек будет дергать руками и ногами. Зато следы на теле разгладятся, но для этого нужно, чтобы сердце продолжало работать – потому Андрей и не спешил прикончить жертву, зная, что сознание, а следовательно, способность страдать, к ней уже не вернется. Обычно-то делали наоборот: если видеозапись предназначалась для показа посторонним, а тело шло на утилизацию, то казнимого фиксировали так, чтобы он не мог пошевелиться – конвульсии давно потерявшего сознание человека обыватель неизменно связывает с невыносимыми мучениями. Затяжку ремней на видеозаписи оценить невозможно, а следы на трупе никого не смутят: родственникам его не выдавали, а только показывали сразу после казни в зафиксированном состоянии, когда следы от ремней еще прикрыты самими ремнями.

***

Анна Алексеевна извелась, ерзая в кресле и воображая, что происходит за стенкой, когда во входную дверь постучали, она приоткрылась, и женский голос спросил:

– Можно?

– Подождите, пожалуйста, в коридоре. Минут через... врач бросил взгляд на монитор, – десять вас пригласят. Или пятнадцать.

“О Боже, – подумала Анна Алексеевна. – Она уже умерла... А я и не почувствовала.”

Она ошибалась. Гали Дубровой – ее дочери, чьей-то подруги, чьей-то знакомой, восемнадцатилетней девушки, которую знали под этим именем, человека с его привычками и желаниями, – действительно уже не существовало на этом свете, ее мозг, заключающий в себе все то, что делает человека личностью, а не просто организмом, отключился, и ему уже не позволят вернуться к жизни. Но тело еще жило – в ящик, служивший спинкой кресла, был среди прочего вмонтирован микрофон, и доктор по частоте сердцебиений, которая выводилась на монитор его компьютера, мог судить, в какой стадии находится казнь. Как он и ожидал, в этот момент Андрей затянул ремень на горле обреченной до отказа, раздавив гортань о позвоночник и прекратив поступление кислорода в легкие. Только теперь бесчувственное тело начало задыхаться по-настоящему. После короткой агонии сердце Гали остановилось. Люся узнала об этом по исчезновению пульса, а врач – по показаниям на мониторе. Однако он ждал: нужно было соблюсти ритуал.

Дверь рядом с Анной Алексеевной открылась, в ней показалась медсестра:

– Доктор, прошу вас.

Врач встал со своего стула, и, жестом пригласив с собой Анну Алексеевну, вошел в гарротную. На ходу вставив в уши трубки фонендоскопа, доктор подошел к Гале, прижал мембрану к ее левой груди и замер на несколько секунд. Потом, повернувшись к Анне Алексеевне, и вытаскивая из кармана стетоскоп, он произнес:

– Можете убедиться: сердце не бьется. Я официально подтверждаю факт смерти вашей дочери в результате удушения на гарроте. Ее фотографию в этом положении вы получите.

Взяв у врача стетоскоп, Анна Алексеевна приложила раструб к груди дочери, стараясь попасть дрожащей рукой туда же, куда прижимал свой прибор врач: немного ниже левого соска. Потом она наклонилась и прижалась ухом к другому концу трубки, но, конечно, ничего, кроме шуршания пластмассы о кожу, не услышала. Тем не менее она выпрямилась, вернула стетоскоп врачу и кивнула.

По знаку врача Андрей пощелкал тумблерами на обратной стороне спинки, распуская ремни, и только что казненная – мы-то можем называть вещи своими именами – девушка упала бы вперед, если бы ее не подхватили врач и медсестра. Андрей прикатил откуда-то сзади каталку, мертвое тело уложили на нее и вывезли в кабинет.

Доктор с Анной Алексеевной сели к столу, а Люся занялась покойницей: аккуратно уложила ее на спину, выпрямила ноги, скрестила на груди руки, закрыла рот, подвязав куском бинта подбородок, закрепила пластырем закрытые веки – все это необходимо было сделать, пока тело не закоченело.

– Пожалуйста, распишитесь в направлении, что вам показали умервщленную сразу после умервщления, и что вы подтверждаете, что это действительно ваша дочь Галина Дуброва.

– Ну зачем это? – всхлипнула несчастная мать.

– Чуть позже объясню. Чисто юридическая закорючка. Дайте, пожалуйста, паспорт и метрику умервщленной.

– Казненной...

– Казнят за вину. В порядке социальной санитарии – умервщляют.

Паспорт он, нагнувшись под стол, спрятал в маленький сейф, а на метрике поставил лиловый штампик “Погашено”, вложил в нее вылезшую из принтера бумажку – однако, на гербовом бланке – и вернул Анне Алексеевне:

– Это оформленное свидетельство о смерти. Здесь помечено также, что паспорт изъят – в ЗАГС и милицию можете не ходить. Только поставьте печать на выходе в регистратуре.

– “Причина смерти: принудительная асфиксия”?

– А вы бы предпочли, чтобы было написано по-русски: удавлена палачом? – удивился врач. Он знал, что сейчас самое главное – не дать убитой горем, но еще не осознавшей всю его глубину женщине разреветься. Лучше пусть злится на него. Ну, сейчас он ей подкинет проблему. – О гробе и машине небось не позаботились?

– Н-нет.

– А как же вы заберете ее домой? На руках понесете? Каталку мы вам дать не можем, она у нас одна. Мешок полиэтиленовый мы бы вам дали, но любой таксист, как увидит такой багаж, повезет вас не по адресу, а прямиком в угрозыск.

– Домой?

– У нас морга нет. Не больница, не предусмотрено.

– Доктор...

– Ну ладно, на несколько часов найдем место. Но только там у нас заморозки нет, сегодня до вечера вы должны забрать тело – договаривайтесь с какой-нибудь больницей или забирайте домой.

– Ну, спасибо... До свиданья, – Анна Алексеевна взалясь за пакеты с одеждой и обувью Гали и направилась к выходу.

– Мы еще не кончили, – из лазерного принтера как раз вылезал лист плотной бумаги. Доктор перевернул его лицом вверх и вручил Анне Алексеевне. – У нас вы оставили расписку, что видели вашу дочь через две минуты после полной остановки сердца, а это аналогичный документ для вас: видите, на фотографии обозначены паспортные данные и сегодняшняя дата. Это на случай, если вдруг возникнет какая самозванка. А вот, – он достал из принтера следующий лист, – уже вам. Хотите – храните, хотите – уничтожьте. Но я не слышал, чтобы кто-нибудь уничтожил.

– Какой ужас...

– Это вам сейчас так кажется. Чуть позже вы подумаете о другом: жить ей после этого момента оставалось минут пять, от силы восемь. А белый свет она перестала видеть уже через минуту. Это ее последний взгляд... и она смотрит на вас.

– Посмотрите, лицо совершенно спокойно, – добавила медсестра. – Ваша дочь не мучалась и умерла в мире. Я тому свидетельница.

– Ну, спасибо и на этом, – сухо отозвалась Анна Алексеевна, опять берясь за свои пакеты.

– Не туда, от нас выход прямо на улицу. Будьте здоровы. Сестра, проводите, – он знал, что следить за осиротевшей матерью не нужно: сейчас она ничего с собой не сделает, ей нужно вернуться за трупом. Через три дня – хоронить. А там понемножку привыкнет к мысли, что дочери уже нет, глядишь, все постепенно утрясется.

Закрыв наружную дверь, Люся завезла каталку с остывающим телом обратно в гарротную, объехала кресло и оставила каталку у двери лифта, общего на гарротную и вешальную – Андрей потом поднимет ее на второй этаж. Потом вышла в кабинет, плотно закрыла за собой дверь и прошла к двери, ведущей в коридор.

– Проходите, пожалуйста!

Written by Anonimus
Tags: the walking dead, уголок мистических историй, упыри
Subscribe
promo bar_chk май 6, 2016 20:45 601
Buy for 100 tokens
3 поста в сутки, приветствуется аккуратное и красочное оформление …
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments