anuskin (anuskin) wrote in bar_chk,
anuskin
anuskin
bar_chk

Categories:

Технология оперских пыток (окончание)

Будь Гиря первоходкой...

Никакого труда не составляла бы работа с Петренко, будь он новичком-«первоходочником», доверчивым и наивным молодняком, не имеющим никакого опыта общения с ментами.
Медом потек бы мой голос: «При любом раскладе сядешь, Эрнестик, так что в полнейшей ты безнадеге... Смитлицкая тебя опознала, и еще куча свидетелей сыскалась. Потом устрою вам очную ставку. Но если сейчас раскаешься ты от чистого сердца, если с самого начала следствия проявишь сознательность и желание загладить вину перед правосудием, то разве ж мы не пойдем навстречу твоему столь понятному желанию остаться на свободе?! У адвоката появятся железные аргументы в твою защиту, сам прокурор выскажет просьбу ограничиться в отношении тебя, хорошего и пригожего, исключительно «условняком», а судьи – они что, нелюди?! Нет, и они снисходительны к тем, кто вовремя раскаялся. Блин, да «трешник» с откладыванием исполнения приговора на два года – самое худшее, что при таком раскладе с тобою может случиться! Но даже если произойдет что-то небывалое, то и тогда – отделаешься годом-двумя «общего режима». И отсидишь их нормально, без эксцессов. Администрация тебя в обиду не даст, «правильного» зэка всегда есть кому защитить. Но это в том случае, если с нами ты, а не против нас, усекаешь? А начнешь в «несознанку» играть, корчить из себя «подпольщика», короче, – откажешься от чистосердечного сотрудничества со следствием – мотать срок все равно тебе придется, больно уж влип ты… Но – не такой срок и не так... Не три на два и даже не «полуторка» «общего» светит, а все «шесть с прицепом», да еще и режим «усиленный»…
Ты ж понимаешь – это не санаторий. Унижать тебя станут, бить – каждодневно, спать будешь только у «параши». Опидорастят обязательно, это как закон. Заболеешь туберкулезом, заразишься СПИДом, после освобождения (если доживешь!) сгниешь медленно и неотвратимо, чуя копошащихся в твоих гнойных ранах могильных червячков. М-да… Ты ж клевый пацан, зачем тебе это? Дай «явку с повинной» – и спи спокойно, зная, что твоя судьба – в надежных руках!»
Он мне почти поверил бы, но – с примесью некоторой неуверенности, которую он бы и высказал тоненьким баритончиком: «А вот сосед по камере, Пашка Медведев, другое говорит… Мол, не сознавайся ни в чем. Мол, это только за кражу, ежели она – первая и украденное возвращено, могут условняк дать, а за вооруженный грабеж – загремишь минимум года на четыре, если сознаешься. А не сознаешься – может, со статьи и соскочишь…»
Моему возмущению нет границ. «Он сказал тебе такую хреновину?!» А потом как дважды два доказал бы я Гире, что закон – как флюгер, куда мы со следаком его повернем – туда и ветер дуть будет. Подписывай «чистосердечные» – и гуляй на воле с чистой совестью. Может, и не с завтрашнего утра, но назавтра после суда – верняк!
И все равно не захотел бы он ставить в моих бумаженциях свою подпись, боясь подвоха. Сам подлый и от других подлянку ждет, зараза! Но я – не навязчивый. Отлучился бы на пару часов («За сигаретами схожу, а ты пока с моим коллегой пообщайся!»)
Свидевшись с парой сексотиков и успев в пивнухе за углом оприходовать бокальчик пива с таранькой, возвратился бы я в свой кабинет.
Коллега, распарившись так, словно в бане побывал, убежал бы, успев шепнуть, что с меня – бутылка… Оглядываю Эрнеста Николаевича… А чего у ребятенка такие гляделки выпученные? И на мордяшке – припухлость, словно бился головкой о что-то твердое, но не оставляющее видимых следов…
Участливо спрашиваю, что случилось. И тогда, испуганно понизив голос и поминутно оглядываясь на дверь, взахлеб сообщает мне Эрнест Николаевич вещь невероятную и неслыханную: только что в помещении уголовного розыска его – пытали!!! Да-да, самым настоящим образом, как в фильмах о фашистах, и даже еще больнее…
Я ахаю и охаю. Поведение моего коллеги и мне самому кажется неслыханным, непростительно жестоким. С чего бы это он так?
Но тут же я припоминаю, что на прошлой неделе бандиты схватили и жестоко надругались над детьми, женой и тещей моего товарища. Вот он, видимо, обозленный зверствами криминала, слегка и того… перестарался!
Да и вообще, осторожно развиваю я тему дальше, в милиции не одни ангелы служат... и чтобы я в дальнейшем имел возможность всячески защищать Эрнеста Николаевича от их невоспитанности и невоздержанности, то должен он помочь мне, доказать своим поведением: «Я – хороший, меня не надо зверски избивать… Я и сам все расскажу!»
И сую ему в руку шариковую ручку, и подписывает он давно уж приготовленный протокол с уличающими его признаниями, и сообщает заодно уж, где находятся нож и награбленное…
И – идет в «зону» если и не на все «шесть с прицепом», то как минимум – на четыре полновесных годка изоляции от прелестей вольной жизни.
Вот так по молодости и желторотости дурачки обычно и поднимают с пола первый срок. А покажи он силу характера, сумей устоять перед уговорами – через трое суток вышел бы на свободу!



Работа с опытным

Но, повторюсь, наш Гиря – ученый-крученый, с ментовскими штучками знаком не понаслышке… Тюрьма научила его трем надежным истинам: не верь, не бойся, не проси! Трудно такому рога обломать.
Но – можно! Даже и самый заматеревший рецидивист – всего лишь человек, зачастую – не слишком умный и даже обязательно – не слишком умный… Можно его развести, хоть и сложно. Но ведь нужно!
У меня – куча преимуществ. Он – один, а нас, неугомонно-пытливых оперов – много. Мы бодры и неутомимы, и после службы нас ждет дома жена и сытный ужин. Он же – измотан непрерывными допросами, после которых дожидается его вонючая камера, жрать же все трое суток ему и вовсе не дадут (в «обезьяннике» кормить не обязаны!). Он полностью зависит от меня, на какое-то время в каких-то границах я получаю полную власть над ним и могу сделать ему ой как многое, в то время как он мне – ничего. И наконец, он сражается исключительно за свои шкурные интересы – за то, чтобы иметь возможность и дальше пить водку, трахать баб, грабить прохожих... А я – отстаиваю общественное благо и справедливость.
Попутно, уточню, мои коллеги носятся по району, пытаясь все-таки сыскать и свидетелей, и покупателей рыжья, и описанный пострадавшей ножик с возможными на нем отпечатками пальцев… Одного этого ножа хватило б, чтобы навесить на ранее судимого Гирю срок за ношение холодного оружия, даже если от самого разбоя он и сумеет отвертеться. Но – ничего. Ни-че-го!
И вот сидит бандит на табуретке передо мною.
Его задача – устоять, удержаться на железобетонном: «Ничего не знаю, ничего не делал, ничего не докажете!» Моя – вывести его из равновесия, побудить действовать, попытаться как-то сманеврировать и уточнить свою позицию – при этом рано или поздно он обязательно ошибется, и тогда он мой! Но не раньше…
Как опытный боец, начинаю с морального прессинга.
«Козел, быдло, бляха траншейная, пидор, гондон, курва! Ты что сделал?! На кого руку поднял – на девчонку, почти ребенка! Весь райотдел возмущен! Придурок, неужто ты надеялся уйти от кары?! Да мы тебя всем угрозыском квасить будем! Кровью захаркаешь, падаль, мухомор гнилушный, манда беззубая! Кранты тебе, амбец полный! Ты понял, сучара?!»
И так – часа два, пока не охрипну. С обязательными пощечинами, оплеухами, легкими и не очень легкими затрещинами – так слова звучат убедительней!..
Но на мои оскорбления он не реагирует, от моей пытливости лишь морщится, на вопросы отвечает монотонно одно и то же: «Не знаю… Не делал… Не докажете!..»
Только что я вроде бы кипятился – и уже абсолютно спокоен, улыбчив, угощаю Гирю «Примой» из специально лежащей у меня в сейфе для этих целей пачки. Мне такое курить западло, а ему – сойдет.
Разговор теперь идет совсем другой: «А ты ничо держишься, брателла… Крепок на излом, я таких уважаю… И вообще – пацан нормальный… Но все равно хана тебе, понял?.. 'Червонец' автоматом схлопочешь…У девахи, которую ты грабанул, отчим – завотделом в райисполкоме, власть! М-да!.. Конечно, есть шанс как-то договориться. Ты меня понимаешь? Я лично против тебя ничего не имею, в чем-то мы даже похожи… Просто твое хобби – грабить, а моя профессия – ловить грабителей. Слушай, а ведь сумей мы сейчас добазариться – и «разбой» я, так и быть, переквалифицирую на «грабеж». Выкинем из дела про ножик твой. И тогда вместо «червонца» светит тебе жалкий «пятерочник», это – точняк! Е-мое, промелькнут года – глазом не моргнешь!.. А хочешь, приличного бесплатного адвоката тебе сварганю?»
Не сочувствует моим усилиям в его же пользу Гиря.
И вновь из добренького делаюсь я сердитым – без счета навешиваю оплеухи, надсадно капаю на психику, оскорбляю всячески. По идее, должен возмутиться Гиря, наорать на меня, еще лучше – разок двинуть в морду. Больше – не успеет. Набегут толпой мои товарищи-опера, оформим «нападение на сотрудника милиции при исполнении». Но – не возмущается, гнида, бубнит как заведенный: «Ничего не знаю… ни в чем не участвовал… ничего не докажете!..»
На этой стадии нашего общения начал я задумываться над вопросом: а не подвергнуть ли гражданина Петренко жестоким пыткам?.. Многие подивятся: «Он еще думает!» Но не все так просто… Сломи я Гирю истязаниями – этого будет мало. Признания надо тотчас подкрепить вещдоками, скажем, ножом, изъятым у Гири и опознанным Смитлицкой и найденным в том самом месте, которое Гиря нам подскажет... Видеозаписью следственного эксперимента, где Гиря перед видеокамерой в красочных деталях все покажет… У кого ныне награбленное рыжье – тоже желательно выяснить, но это почти наверняка не удастся: «сбыл неизвестному», и все… Ну и совсем замечательно, если Гиря, увидев, что терять ему больше нечего, «расколется» еще на несколько грабежей и разбоев. Обставим и эти его признания вещдоками – тогда уж точно амбец ему!
Это если сломать Гирю пытками и заставить его сотрудничать со следствием. Но он не сломается, не такой человек. Бит в прошлом уж неоднократно и без всякого эффекта, так чего ж мне теперь от него ждать иного?
Так что продолжаю я в упор смотреть на бледного от предвкушения своих будущих страданий арестанта. Готов он внутренне к боли, ждет ее… Еще один довод за то, что пытать его нельзя, а надо – думать…
Начинаю смутно жалеть, что не беременна Коломбина от Гири на месяце этак восьмом или девятом. Тогда – просто, тогда я в дамках.
Посадили бы ее на стул напротив сожителя и начали бы легонечко тыкать дубинкой в пузо… Нет, не я, спаси и помилуй! На беременную женщину руку не подыму ни за какие коврижки. Найдутся другие…
Булькало б в ее животе от мягких, но настойчивых толчков «демократизатором» моих помощников. Эти толчки постепенно усиливались бы, заставляя несчастную вопить от боли и страха, яростно кричал бы прикованный наручниками к спинке стула Гиря, и от ужаса орал бы в пузе еще не родившийся младенец. А я – с грустной отрешенностью смотрел бы на их мучения, не забывая ежеминутно напоминать, как легко и просто можно прервать их: «Сознайся! Расскажи! Подпиши!»
А надумай он, сознавшись, назавтра же отказаться от своих слов – и процедуру можно было бы повторить по новой…
Но не беременна Коломбина, вот в чем фокус.
Родители у Гири умерли уже… Сестер и братьев вроде бы нет… Стоп-стоп… как это – нет? Есть брат, старший!
Шуршу бумажками, нахожу нужную… Точно, есть брат – Петренко Федор Николаевич, 52 года, вдовец, проживает там-то, работает плотником в жилуправлении, и по месту работы, и по месту жительства характеризуется положительно,– не пьет, не курит, не говоря уж о наркоте… Насчет дамского пола – нет данных, но жена – была, два года назад умерла, значит, не извращенец. И детей не имеет, единственный родич – младший брат. Любит его, с детства заботится о нем, непутевом. Когда тот оба раза сидел, регулярно посылки ему посылал, навещал даже… Вот оно!



Подстава

Тем же вечером в двери скромной холостяцкой обители Федора Николаевича Петренко позвонили – неназойливо и просяще, как и полагается звонить воспитанным людям. Он открыл (дверной цепочки нет, «Кто там?» – не спрашивает, чудик), увидел на пороге своего участкового, а вместе с ним – меня и еще двух граждан с лицами только что остограммившихся синяков.
«Проверка паспортного режима! – бодро сообщил участковый. – Я-то тебя знаю и уважаю, Николаич, но сам понимаешь – служба!» А Федор Николаевич и рад-радешенек. Одинок ведь, любой гость – подарок. И впустил нас в свой дом, наивный… Жизни не знает, ума – не избыток, с милицией ранее плотно не контачил. Кто побашковитее и соображает про окружающее, тот мента без санкции прокурора к себе не впустит и без той же санкции на арест или задержание никуда из квартиры вместе с ментом не уйдет. В твои годы, отец, нельзя быть наивным. В мире царит зло, кто не научился защищаться – тот обречен.
Участковый деловито листнул страницами предъявленного хозяином паспорта, я тоже кошусь краем глаза. Вроде – нормалек, без вырванных страниц, смазанных печатей или косо налепленной фотографии. Но возвращать паспорт участковый не спешит, держит в руках, задавая какие-то второстепенные вопросы, и все – с улыбочкой, душевно. Тут-то я неожиданно воскликнул: «О, а это что такое?!» И – мигом извлек из-под кресла валяющийся там пакетик с веществом, напоминающим наркотическое. «Кажись, конопля!»
У Федора Николаевича отвалившаяся от изумления нижняя челюсть с глухим стуком падает на пол. Участковый тоже нюхает, и хотя у него хроническим насморком заложен нос, авторитетно подтверждает: «Да, кажись… оно!» А граждане у порога ничего не говорят, но смотрят в оба, они ж – «свидетели»!
«Постойте, какая конопля?.. Полчаса назад я подметал в комнате, и под креслом ничего не было!» – руками вставив челюсть на прежнее место, с жалкой улыбочкой уличенного в многолетнем каннибализме попытался объясниться Федор Николаевич, смутно надеясь, что шутка это... смешной ментовский розыгрыш!
Но нам – не до розыгрышей. Опасный бандит Гиря должен сесть в тюрьму.
Через 40 минут в своем тесненьком кабинете я уж нависаю над испуганно съежившимся на табурете Федором Николаевичем и со зверской рожей ору: «Говори, тля, откуда наркота?! Кто поставщики?! Адреса, явки, имена наркокурьеров! Отвечай, пистон анальный, пока я не начал сердиться!»
Он что-то неразборчиво бормочет. Тогда я больно бью его ладонями по ушам, тычу пальцем в глаз, бью кулаком под ребро. Он вскрикивает, лепечет жалобные оправдания, но зачем они мне? Я и не слушаю…
Моя цель другая – довести его до нужных кондиций. Он должен выглядеть как человек, оказавшийся на дне отчаяния, а чтобы так выглядеть – нужно таким и быть.
Несколько раз мне приходилось пытать людей положительных, лично мне даже нравящихся, с высокими моральными качествами, но либо по роковому стечению обстоятельств оказавшихся замешанными в совершении неких преступлений (скажем: его ребенок заболел, и он украл деньги на лекарства) и не желающих сознаваться в них, либо и вовсе ничего плохого не совершивших, но отказавшихся сообщить мне важную информацию о ком-то из ближайшего окружения. До самой последней секунды они не верят, что их будут бить! Нет, они читали в газетах и слышали от знакомых, что в милиции иногда применяют меры физического воздействия, но в их понятии с ними такое случиться никак не может!
Но я их бью. И такое изумление в их глазах! О, с этим ничего не сравнится! Тут главное – не сама физическая боль, а нравственные мучения. Душа взрывается изнутри под грузом рухнувших иллюзий.
Оказывается, он всю жизнь верил нашему трижды долбанному государству, считая его и вправду «народным», в чем ему государство усердно способствовало.
Человек, родившийся в нашей стране, имеет все шансы состариться и умереть, так и не поняв, что он здесь – никто и ничто, никому не нужная шмакодявка. Захотят – растопчут в любой момент, и позвать на помощь – некого.
И случись такое, всплыви вдруг эта роковая реальность – как жить потом с нею?.. Да и вообще – стоит ли жить, сознавая, что ты – червяк под ногами у сильных мира сего…
Когда всю жизнь лживо-бодрая пропаганда называет тебя «хозяином страны», а чиновников – твоими слугами, и вдруг в один прекрасный день или вечер волокут тебя в кабинет одного из этих твоих «слуг», и там своего «хозяина» этот твой «слуга» вначале мордует, а затем и отправляет гнить безвинно на тюремные нары... Страшно!..
Они, пытаемые мною, созревают до мысли, что безнаказан я – оттого и лютую. Но и это – иллюзии. Истина – страшнее. При умелом поведении, наличии денег и связей можно меня изобличить и покарать, но – толку?! Разве я – виноват?! Разве мои начальники или начальники моих начальников виноваты? Нет, все – виновны, сверху до низу, все мы и каждый из нас!
В том числе – и этот, «кристально честный». Не он ли молчал, когда следовало кричать во весь голос? Не его ли равнодушием освящено то зло, что ранее делалось со многими другими?
Так не должны делать никому – лишь тогда вы и за себя сможете быть спокойны…
И пусть боль и ужас плещется в твоих зрачках, отец, – прости, так надо. Сам виноват. Ты жил честно, но ты жил недостаточно честно. За все в жизни приходится платить. Вот ты и платишь.
Перекурив у окна, возвращаюсь к Петренко и начинаю по следующему заходу:
«Как это ты не знаешь, откуда наркота?! Уж не хочешь ли ты сказать, сучара, что мы тебе ее подбросили?! Ах, не хочешь…Спасибо и на этом. Педрила! На тебе! На! На! Тварь! Блин кривобокий, говори правду, пока я не забил тебя как мамонта!»
И тычу, тычу в морду ему протокол изъятия у него на адресе конопли – как говорится, факт налицо.
Сквозь его болезненное всхлипывание доносится: «Я… не понимаю… откуда они взялись…» Не понимает он, видите ли! Простофиля!
Еще через полчаса, когда на табурете уже не уважаемый член общества сидит, а сгорбленный, тихо стонущий комок боли и отчаяния, в кабинет вводят Гирю. Моя задача: он должен увидеть старшего брата и иметь возможность перекинуться с ним парой слов, чтобы постичь ситуацию, но их общение не должно быть долгим, чтобы не успел что-то брату посоветовать.
«Федя, ты?!» – ахнул Гиря на пороге, не веря глазам.
При виде родного лица у Федора Николаевича пробудилась надежда.
«Под протокол наркоту изъяли? При понятых?!» – быстро переспросил умудренный Гиря, и брат кивнул, не понимая многозначительности этого обстоятельства.
Его тотчас увел конвой. Я заранее указал конвоирам посадить его в камеру к не самым буйным – свой номер он отыграл, нечего теперь его лишний раз мучить без производственной надобности.
«В третью камеру его!» – показательно кричу я вслед. (На самом же деле его отведут во вторую.)
Гиря вздрогнул: «Но там же одни туберкулезники!» Я развел руками: «Ну и что?!»
Спустя пару часов от криков и ругани мы перешли на ровный, деловой тон высоких переговаривающихся сторон. Я ведь не враг Гире, очень мне надо, а просто при данном раскладе его место – в тюрьме. Да он и сам это понимает. Ничего личного. Это – моя работа.
Мои условия: Гиря дает «явку с повинной» и садится на 6 лет (меньше суд никак дать не может – с учетом его криминального прошлого), а я немедленно отпускаю его брата «вчистую». Если Гиря откажется – его завтра же отпустят ввиду «недоказанности», брательника же – отправят в СИЗО, где он будет дожидаться суда, который может состояться и через три месяца, и через полгода, и через год… (Со смехом я рассказал Гире, как один «закрытый» мною мелкий бандюган дожидался суда в изоляторе целых три года!)
На суде при грамотной защите дело о хранении наркоты скорее всего рассыплется, и выйдет Федор Петренко на волю… Но – в каком состоянии, вот вопрос? Год в камере, среди отбросов общества… СПИДоносцев, туберкулезников, сифилитиков… Среди прочего, желающего надругаться над беззащитным человеком, зверья… Немало… и даже очень много для психики старшего Петренко! Никогда уж ему не оправиться, раздавит его год тюрьмы на всю оставшуюся жизнь.
Гире некуда деться! Брат – единственное, что у него осталось в этой жизни. Случись сесть по новой (рано или поздно это неизбежно!) – кто же передачи ему слать будет?!
И Гиря – сдался. Подписал признания насчет Смитлицкой: «Я грабил... Оружие – там-то... золотишко сбыл такому-то...»



Я его сделал!

Налюбовавшись столь трудно доставшимися показаниями бандита, я приказал привести Петренко-старшего. Через несколько минут его доставили в кабинет.
Всего часа три мы не виделись, а как изменился человек! Всего 180 минут в далеко не самой худшей из наших камер – и каков эффект!
Радостно восклицаю: «Ну вот, Федор Николаевич, мы во всем внимательно разобрались, и оказалось, что вы невиновны».
«Я невиновен?!»
Охотно подтверждаю: «Невиновны, совершенно! Только что эксперт дал заключение, что в пакетике – не наркотик, а так... безобидная сушеная травка... Вы были задержаны по ошибке, дорогой Федор Николаевич! В связи с этим – и от своего имени, и от имени руководства хочу принести вам наши искренние извинения!..»
«Но откуда же это у меня взялось?!» – чуть ли не со всхлипом высказал он выстраданное. «Наверно, хулиганы в окно подбросили!» – улыбчиво предположил я.
Он бледно улыбается, подозревая меня в очередном подвохе: вот сейчас с размаху ударю его дубинкой по почкам или вмажу кулаком в солнечное сплетение, вот сейчас… Но у меня и в мыслях такого нет!
Пусть обвиняют ментов в чем угодно, но сами мы про себя понимаем, что в конечном счете стараемся именно для таких вот порядочных людей, чтоб поменьше натыкались они в жизни на всякую нечисть. Это их интересы мы отстаиваем, за их покой боремся. А что в интересах дела порою приходится и их самих обидеть ненароком – ну так простите нас, родные! Иначе – нельзя, иначе – не получается…
«А как же протокол?!» – все еще не верит своему счастью Федор Николаевич.
Молча достаю злосчастный протокол, демонстративно рву на тысячу маленьких кусочков, швыряю вверх. (Это не значит, что я не подстраховался на случай, если Гиря, задумав переиграть, даст обратку, – в обивку кресла в квартире Федора Николаевича я засунул два патрона из пистолета «ТТ».)
Как легко сделать счастливым нашего человека… Арестуй его ни за что, измордуй по-всякому, надругайся, дай почувствовать всю глубину бессилия и горя, ну а затем – сообщи обрадованно, что произошло маленькое недоразумение и он может катиться на все четыре!
А еще говорят, что наш народ – мудр. Ага… То-то я смотрю, мудрость у него так и прет из всех щелей!
Я заверил Федора Николаевича, что свободен он абсолютно и безоговорочно. Он вдруг начал громко смеяться, балагурить, несколько раз благодарственно пожал мне руку (ту самую, которой я его мордовал), пригласил меня в гости, «если случайно будете проходить мимо», вот уж и «сынком» пару раз назвал… Уж и хвалит меня за что-то, смешной случай из жизни рассказывает. Я вежливо хихикаю, аккуратно (но так, чтобы он видел) смотрю на часы.
Он кивает, все поняв. Спохватившись, спросил тихо: «А брат?.. Что с ним? Его отпустят?!»
Ждет, видимо, что и тут я его обрадую. Но радовать – нечем, однако и огорчать сейчас не стоит, и так мужик переволновался… Заверяю, что и с братом тоже... разберемся внимательно и объективно, но – чуть позже, к сегодняшнему вечеру или к завтрашнему утру. «С вами же разобрались, как видите. И с ним будет полный порядок!»
Он удовлетворен – и снова на вершине блаженства! На прощание даже попытался обнять и расцеловать меня.
Наконец-то он уходит. Через пару минут он вышел из здания РОВД, провожаемый самим дежурным. Федор Николаевич и ему пожал руку, удостоившись ответного похлопывания по плечу, потом быстро пошел прочь.
Провожая его взглядом, вижу, как он поминутно оглядывается через плечо, наверняка опасаясь, что сейчас из РОВД выбежит орава амбалов с дубинками и кинется вслед за ним с криком: «Стой! Тебя по ошибке выпустили!» И идет он, заметно петляя, осознанно или неосознанно, но мешая прицелиться ему в спину воображаемым снайперам.
И какой ни есть я закаленный в боях с преступностью оперюга, но и мое сердце болезненно стиснулось… Ненароком ушиб я хорошего человека!
Эх, батя, зря ты так… Мы ж тут тебе не гестапо какое-нибудь…
Мы – милиция!..
И у нас честных людей – не сажают.



Рассказ пожелавшего остаться безымянным сотрудника уголовного розыска записал Владимир Куземко
Tags: ванильный пост, владимирский централ, воронижский сыр, да и все на этом, далекие берега, девчата, дембель в опасности, достало, жопа, ликбез, лови шпиёна!!!, обратная сторона медали, опрос Призрака, организованная травля пидорами ©, раздача слонов, уголок мистических историй, упыри
Subscribe
promo bar_chk май 6, 2016 20:45 631
Buy for 100 tokens
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments