Записки Муравья: "Не убий, или Око за око"

Ты лежишь неподвижно уже пару часов после восхода солнца, вдыхая  носом воздух через пару прозрачных полиэтиленовых трубок, тянущихся за  уши и дальше вверх сквозь толстый слой коричневой земли распаханного  поля, которой тебя заботливо присыпал твой лучший друг, оставляя в  одиночестве как всегда. Справа сзади в сотне метров пятачок зелёнки в  ложбине. Десяток деревьев, густо посеченных пулями, и несгибающийся  кустарник, прижавший к себе бурьян со всех сторон. Он спасёт меня лучше  любого бронежилета, притягивая на себя весь страх и ненависть,  вырывающуюся из их вороненых стволов. Кругом поля и тишина, лишь ветер  гонит пыль куда-то на восток, пытаясь убежать в гостеприимную Россию. 

Они появлялись здесь два или три раза за последнюю неделю, как  правило, на трёх машинах и первым делом поливали кустарник свинцом на  всякий случай. Затем вытаскивают три миномёта и торопливо забрасывают  город минами раз десять или двадцать. 

Солнце высоко висит над головой, съедая и сжимая практически всю  тень, ярко освещая все, что может находиться на земле и, как мне  кажется, и под землёю. Высохшая земля потихоньку осыпается с грязного  чёрно-коричневого бинта, которым перемотана моя винтовка.

Я не устал, ведь я уже привык лежать и неподвижно ждать свою добычу,  не думая о том, кто это может быть. Я помню, в первый раз ходили скулы  ходуном, когда увидел я в прицел лицо в зелёной каске, выглядывающее  из-за дома. Я нервничал и ждал того момента, когда увижу его руки. Мне  очень важно было разглядеть, что в них. А он, как будто чувствуя мои  сомнения, тянул с ответом на мучительный вопрос - с чем лично он сюда  пришёл. Я не стрелял, хотя внизу завязывался бой, и справа где-то шли  раскаты взрывов. Сквозь дыры обгоревшей крыши я улицу в прицел держал  как на ладони. И угол дома на минуту опустел, я даже выдохнуть успел.  Как в следующий момент на вдохе, я разглядел большую мушку от его АК и  каску и лицо. И я нажал курок, что было силы… 

Сейчас я тихо лёжа ждал, припав к прицелу, я разглядывал след колеи,  тянущийся по полю справа от дороги. За ней на высоте в двух километрах  их блокпост.

И небо, небо голубое над землёю от края и до края. Ещё немного, и  поднимутся с земли хлеба, и будет пейзаж перед глазами как флаг, который  с детства помню я над школой. Не знаю, красный лучше был иль нет, я  этого не помню. Для деда с бабкой точно лучше, а мать с отцом никак  решить не могут до сих пор. Ведь жизнь не стоит на месте с флагом или  без. Никто не скажет, что было бы сейчас под красным флагом. Может, всё  то, что было, или всё то, что есть сейчас. Для большинства, по-моему,  жизнь ненамного изменилась. Турецкий берег давно не манит ширпотребом, а  за океан добраться посмотреть, как там дела у них, нет денег, да и не  пускают. А песни их пусты и примитивны, я понял это сразу, как только  начал понимать язык. Потанцевать вполне годятся, но за душу взять  неспособны, не те слова. 

Утренние трели птиц, цикады и жужжания стихают понемногу. Всё  замирает, ищет тень под ярким летним жарким солнцем. Я оторвал глаз от  прицела, давая ему отдохнуть. 

Это решение пришло не сразу, потому что это было не по приказу, не по  мобилизации или гражданскому долгу. Если честно, боялся, что сразу же в  первый день убьют. Я даже не понимал, кто за нас воюет. Знакомых  одевших камуфляж поначалу было немного. Да были бесшабашные головы,  которым вообще всё равно, что творить. Но стрелять, это не подраться с  незнакомцем на улице. Первое время по городу с автоматами в основном  бегали чужаки и невесть откуда взявшиеся казаки со своими папахами и  знамёнами. Они никого особенно не трогали, но вели себя заносчиво,  показывая своё вооружённое превосходство над остальными. Реальная моя  ненависть начала копиться не с картинками по телевизору, а с замытыми  пятнами крови на асфальте, с реальными ранеными и трупами обычных  незнакомых мне прохожих, которые как назло в большинстве своём были  женщинами, детьми или стариками. 

Мой личный счёт упал на эту чашу, однозначно перевесив её в конце  мая, с тремя минами, хлопнувшими почти в центре города. Не знаю, что это  было точно, осколок или кусок стекла из лопнувшего окна дома,  находившегося рядом. Инстинктивно присев от раздавшегося рядом хлопка, я  почувствовал лёгкий толчок в бровь над левым глазом, плюхнулся задницей  на асфальт, и в следующую минуту густая красная пелена затянула мой  левый глаз. Боли не было, видимо от испуга. Кровь обильно текла сквозь  пальцы, прижатые к глазу. В голове пустота и лёгкий звон в ушах. Я даже  успел пожалеть свою испачканную кровью модную тенниску. Поднимаясь на  ноги, я увидел недалеко от себя женщину средних лет с большой рваной  кровавой раной на красивом бедре. Лихорадочно правой рукой я стал искать  что-то по своим карманам, забыв, что привычки носить платок так и не  приобрёл, несмотря на старания матери. Какие-то крики, вопросы  обступивших нас людей ко мне стучались, как сквозь стеклянный купол. А я  не мог оторвать свой взгляд от красивых ног лежащей рядом женщины. 

Я подошёл к ней поближе, присел на корточки и вытянул правую руку,  пытаясь отгородить суетящуюся вокруг неё толпу людей, боясь, чтобы в  суматохе они на неё не наступили или не натолкали своими ногами грязь в  её открытую рану. Потом вытащил ремень из брюк и аккуратно протолкнув  его под её ногой, едва касаясь её бедра пальцами, сильно стянул его  повыше раны. Моя кровь крупными каплями три или четыре раза упала на её  бедро и растеклась по нему алыми маками. Кто-то протянул мне платок. Я  осторожно вытер свои следы и, перевернув его чистой стороной, приложил к  её ране. На секунду взглянул в её бледное испуганное лицо, на прижатую  рукой к животу сумочку и, качаясь, поднялся на ноги, закрывая свой глаз  рукой. 

Потом была «скорая». Я сидел напротив неё, лежащей на носилках в  трясущейся на дороге машине. Она неожиданно взяла меня за руку,  улыбнулась мне и сказала: "Держись, мой защитник, всё будет хорошо", - и  провалилась в забытье, не выпуская мою руку и улыбаясь в своём  вынужденном изнурительном сне. 

Палата мне не понадобилась, как бы меня ни уговаривали. Мне нужно  быть к вечеру дома. А сейчас я сидел напротив операционной, не решаясь у  кого-нибудь спросить, как там обстоят дела у нее, и увидел проходящего  мимо пацана немного старше меня. Лет тридцати в камуфляже с георгиевской  ленточкой, вплетённой в зелёный погон и трёхцветным флагом на рукаве. Я  дотянулся до него рукой, он остановился, дружески похлопал меня по  плечу, достал пачку сигарет. Я отрицательно покачал головой и тихо  спросил: " А мне как записаться в ополчение?"

- Думаю, сегодня тебя не возьмут, а вот когда поправишься, приходи,  адрес я тебе сейчас запишу. Скажешь: от Самсунга, это мой позывной, в  общем, там всё поймут. 

Он подошёл к медсестре оторвал кусок какого-то листочка, черкнул на нём что-то, подошёл ко мне и положил в мою руку.

- Ты вообще-то куришь? - спросил он. 

Я утвердительно закивал головой, придерживая повязку на глазу. 

- Тогда вот тебе, снайпер, выздоравливай, мы тебя ждём, - и он положил мне в руку сверху листочка с адресом пачку сигарет.

- А почему снайпер? - удивлённо спросил я.

- Ну, ты теперь вроде как на левый глаз немного прищуренный, так что  правый за двоих работать будет. А это в таком деле скорее плюс и от  прицела тебя уже ничто не отвлечёт. Выздоравливай поскорее, - он  улыбнулся мне, доставая из кармана зазвонивший телефон, кивнул головою  на прощание и быстро удалился вдаль по коридору. 

Мать вечером сразу расплакалась, непонятно от чего, то ли от моего  ранения, то ли от моего решения. Но мы оба знали, что ничего уже не  изменить, и вряд ли глубоко в душе она была против. Так оно всё и  произошло. И хотя в армии я снайпером не стал, даже с моими показателями  в стрельбе, но после учебки командовал разведвзводом, из-за постоянного  отсутствия лейтенантов, в полку самых что ни есть гвардейских десантных  войск. В кладовке части было навалом старых советских, стендов ждущих  своего обновления, по которым можно было проследить историю полка,  стёртую новой страной. 

Конечно, по сравнению с другими частями нам хоть изредка давали  пострелять из всех калибров. Всю остальную армейскую науку заменяли  марш-бросками, физической подготовкой и выживанием в дикой украинской  природе. А шесть прыжков с парашютом за полтора года я вообще отношу к  разряду супердостижений нашего непосредственного командования в это  трудное мирное время, свалившееся на нашу молодую страну. 

Мой военный билет хоть немного за меня говорил, поэтому,  отстрелявшись по мишеням, меня позвали в одну из комнат штаба ополчения.  Худой осунувшийся человек, с седыми коротко стрижеными волосами и с  невыспавшимися глазами, в полевой советской форме сидел за столом перед  большой картой. В пустых зелёных погонах различался след от трёх  полковничьих звёздочек. 

- Давно не стрелял?

- Да года три, четыре уже, - запинаясь, выпалил я, подсчитывая в уме так быстро пролетевшие годы после армии.

- Присаживайся, боец. Сержантом я пока тебя назвать не могу. Да это и неважно сейчас. Как левый глаз-то поживает?

- Да вроде всё в порядке, осколком не задело, - я погладил пальцами всё ещё припухшую бровь.

- Есть у меня вещь одна, довольно ценная. В любые руки не отдам. К  ней кроме глаза, голова ясная прикладываться должна. Я её для одной  девушки берёг, но для неё она тяжеловата, так что я подумаю до завтра. А  ты вот на пока проштудируй пару книжек, - он открыл ящик стола и  положил на стол две потрёпанные книжки. 

- Учить тебя особенно некому, сможешь до утра вникнуть, так тому и  быть. А остальному тебя завтра наша "Спица" научит. Она за две недели  научилась тому, чему в армии учат полгода. Как говорится, жизнь научит,  жизнь заставит. Надеюсь, что и с тобой это произойдёт. 

Я бодро встал, взял в руки книжки. С них на карту упало несколько  песчинок или засохших хлебных крошек. Они покатились куда-то за черту  бежевого города и растворились в зелёных квадратах примыкающих к нему  полей. Наши взгляды одновременно опустились на карту.

- Невидимые, как муравьи с высоты птичьего полёта, - сказал я, вглядываясь в карту.

Он слегка дунул на карту, сдувая с неё песчинки, посмотрел на меня и сказал:

- Возможно, для тебя и позывной готов - "Муравей", если ты не против.  Почему бы и нет? Внешне тебя с ним никак не свяжешь, что немаловажно. А  по существу, он и разведчик, и санитар земли, и строитель дома своего.  Как говорится, три в одном. У нас тут уже хватает разных героических  позывных, но, сам понимаешь, половина их теряет в первые же дни. Так что  выбери себе такой, чтобы не стыдно было потом. Или какой-нибудь  нейтральный, не связанный с именем или фамилией. 

- Да мне, в общем, всё равно муравей, так муравей, лишь бы поскорее что-то делать стоящее. 

Мне хотелось сказать «поскорее в бой», но я осёкся, услышав предупреждения насчёт позывных. 

- Разрешите идти, товарищ полковник, - по-военному произнёс я, вытянувшись по стойке «смирно».

- Приказываю встать на довольствие и получить обмундирование, боец  Муравей, и завтра к 6:оо прибыть в расположение отряда, - скомандовал  он, поднявшись и протягивая для рукопожатия мне свою руку.

Я пожал ему руку, взял протянутый мне листок бумаги и, выходя, успел на нём прочитать - воинское звание: "старший сержант". 

В отряд к Самсунгу я не попал, его перебросили куда-то, где  погорячее, но мне было уже всё равно. Война подступила к городу с трёх  сторон, и на передовую можно было добраться на троллейбусе. Страх перед  “зондеркомандами” с запада и без нагнетания, индивидуально проникал  каждому в душу, заставляя человека делать какой-то выбор, не оставляя в  ней место спасительному "Меня это не коснётся". 

Как и большинство, кто с нами, я уже не боюсь, что меня убьют. Как-то  свыкся с тем, что это на войне возможно в любую минуту. Просто я совсем  не думаю об этом больше. Я иногда боюсь, что меня ранит тяжело или  оторвёт взрывом что-то, что, я конкретно не хочу себе даже представлять.  Как говорится, чтобы не накликать. И я буду лежать живой, но  беспомощный, и чувствовать адскую боль, не в силах остановить её. Что  будет дальше, я даже не могу себе представить, как будто бы бронежилетом  отгораживаюсь от этих мыслей. Поэтому стараюсь побыстрей проскочить  взглядом калек, успокаивая себя тем, что они всё-таки живы. 

Шум приближающихся моторов все мысли мигом разогнал. Три машины ехали  по не вспаханной зелёной полоске поля. В середине был большой тёмный  пикап. Таких в армии ещё сто лет не будет. Две красно-чёрные полоски  нервно трепыхались на ветру, привязанные к антенне машины. Зелёный  военный уазик пылил первым, и замыкал всё это белый фургон. Всё  складывалось очень хорошо, до цели пятьсот метров. Вот бы им  остановиться. Но, развернувшись, они попёрли прямо на меня гуськом, пыля  по полю. 

Они подъехали так близко, что я аж оцепенел. Две сотни метров в  прицел - это не на ладони, это как будто сразу же за мушкой. Баран на  бампере с завитыми рогами блестит на солнце хромом. Подарок из Америки,  возможно. Остановившись клином, в пару метрах друг от друга, машины  замерли, и в тот же миг десяток человек рассыпались по полю, к земле  приникли, всматриваясь по сторонам. С моей-то оптикой казалось, что я  чувствую и вижу их пульс в висках. Работа началась у пацанов, и каждый  знал, что ему делать. Видно, не впервой. 

Две пули пошли одна за другой практически без интервала на выдохе,  освобождая меня от страха. Они с еле уловимым свистом летели в два  зелёных комка, присевших за миномётом. Пусть даже ты в броне, для новой  пули это не защита. Сердечник всё равно в тебя войдёт, прошьёт иголкой  раскалённой тело и, выходя, с собою часть его возьмёт. 

В принципе, моей целью был командир, успевший присесть у бампера  машины. Вглядываясь в бинокль в зелёнку, он громко матерился от  неожиданного начала запланированной акции.

Я затаился, понимая, что моё время придёт вместе с их пулеметом,  работающим по кустарнику справа от меня. Пулемётчик был мне недоступен,  лёжа за машиной, а я соответственно ему. На этом вспаханном поле я был  гол и беззащитен, как новорожденный ребёнок, и единственной моей бронёй  была земля, которой меня присыпал мой лучший друг, сравнивая меня с ней в  единое целое. Но дело своё мне тоже надо делать, и следующим будет  командир. Я приготовился, нашёл его глазами. Он был непрост и службу  свою знал. Перекатившись набок, он исчез из виду на минуту. Но такова  его судьба, что без него не будет ничего, и надо подымать людей на  выполнение задачи. На вид ему не больше сорока, щетина чёрная густая и  форма натовская, чуть светлее, чем у всех его людей. Чужая каска,  стянутая на подбородке, жвачку жуёт, как чей-то грозный президент, и  бегает глазами по зелёнке. 

Всё вроде стихло на минуту. Он приподнялся и расправил плечи, взгляд  свой направил прямо на меня, и палец мой сработал сам. Я знал, что мне  теперь пришёл конец, вдохнул, разглядывая натовскую каску, которая  неподвижно боком на земле валялась, заслоняя собой безжизненное тело  бывшего хозяина. Зелёные фигурки метнулись по земле к машинам, бросив  миномёты. Два силуэта потащили за ноги своего командира за машину,  оставляя на земле его перевёрнутую, окровавленную натовскую каску.  Пулемётчик остервенело чешет длинными очередями по кустам. Я не стреляю,  вглядываясь в раскрасневшиеся испуганные лица пацанов, моих ровесников.  Я не стреляю даже тогда, когда они, поднявшись во весь рост,  выбрасывают из машины ящик с минами и еле-еле грузят в пикап тяжёлое  безжизненное тело. Я прямо чувствую, как будто вижу огромный бак за  выпуклой обшивкой “Доджа”, наполненный соляркой до краёв. Американскому  “Барану” всё равно, что перевозить, хоть жизнь, хоть смерть. И я  четвёртой пулей рву его на части, которые, чернея в зареве огня, летят,  дымясь, на вспаханную землю. Два мощных взрыва, слившиеся вместе, меня  ослепили и прижали голову с винтовкой в землю. Волна тепла прошлась над  головою, как утюгом пригладив землю на спине. Футболка взмокла и  прилипла к телу… 

***

Он ждал меня, сидя в неглубокой ямке, прикрывая мой тыл. Автомат и  подсумок перекинуты через плечо, другой - мой автомат в руках. Он  выглядел как проснувшийся внезапно ребёнок. Был весь взъерошенный,  румянец проступал на его подкопчённых солнцем щеках. 

- Муравей, ты чего там утворил? Бабахнуло так, что шрапнель аж сюда  долетела, - его весёлые пытливые глаза сверлят меня с интересом и  нетерпением.

- Это не я, это боекомплект у них сдетонировал. Потом расскажу.  Ладно, давай убираться отсюда побыстрей, пока не нарвались на кого-то  ещё. Отбежим подальше и маякнём своим, что возвращаемся, чтобы не  пальнули сдуру по нам на подходе. 

Не пригибаясь, мы что есть силы побежали к посадке, тянущейся вдоль  дороги, по направлению к своим, с радостью разминая свои застоявшиеся  молодые ноги. Отдышавшись от бега, мы залегли в кустах и закурили.

- Ну, Муравей, колись, скольких снять удалось на этот раз?

- Троих, но, главное, достал старшего, такой навороченный, весь в  натовском прикиде новом. Про остальных не знаю, не считал, да и не мои  это.

- Ну, вот тебе всегда везет, а я ни разу так и не увидел, попал ли я в кого-то или нет.

- Так это разве плохо? Не будут сниться в старости. 

Муравей пустил струйку дыма вдоль своего тела. Она, обволакивая его,  как-то нехотя отрывалась от него и поднималась в ясное безоблачное небо.

- Та ну тебя, какие сны. Я как упал, так вроде лишь глаза прикрыл, а  уже вставать пора. У меня с фашистами личные счёты, и мне надо точно  больше двух, так, чтобы своими глазами увидеть. За бабу Лену и отца. А я  сказать так точно не могу, как ты. Я знаю, что поквитался с ними, когда  "Ниву" из РПГ долбанул. Ту, которая наперерез в посёлке на нас  выскочила, помнишь? Но точно, сколько их там было, так и не увидел.

- Их было четверо, я разглядел. Ещё тогда подумал, вот пацан  геройский, встал под огнём во весь рост и долбанул. Я этот день  запомнил, у меня тогда мой первый был. Так что ты, в общем, поквитался.

- Ну, всё равно я каждого чужого, кто к нам придёт незваным, убить готов.

- Они не чужие нам, они вроде как братья, только с промытыми мозгами.  А с братьями нам легче договориться, чем с чужими. Но воевать за свою  правду мы будем не менее жестоко, чем с чужими. Поэтому чужие и не  лезут, выжидая, пока смогут раненых прикончить или скупить всё за  бесценок у инвалидов, обменивая наше золото на свои стеклянные бусы. Они  грабят весь мир давно. Сначала испанцы на своих каравеллах и фрегатах.  Потом англичане с французами, воюя между собой по всему миру и грабя его  на пару. Потом они колонизировали Америку и надорвались, зачахли  настолько, что уступили это право ей. Она всё это дело  усовершенствовала, прикрыв законами и правилами своими. И остановятся  все они тогда, когда грабить будет некого. Но нас к тому моменту уже не  будет на этом свете, если не выстоим сейчас. И правила свои всем  навязали с одной лишь целью - не гибнуть больше массово за границей в  войнах, а не для того, чтобы мир сделать лучше и справедливей. Всех  подчинить себе хотят бескровно, лишь денежки свои печатая для всех. Ещё  мне дед ворчал: "Ведь это нужно им, чтоб мы носили джинсы, забыв,  насколько лён хорош и ситец. Потом забыли песни наши и свою еду. А чем  расплачиваться будем, когда они нас будут кормить и одевать? Скажи мне  умник?”. Я всё с ним спорил, что не в джинсах дело. Да что теперь об  этом говорить. Я только сейчас начинаю понимать, что, играя по чужим  правилам и чужими картами, всегда останешься в дураках. Пошли к своим  потихоньку. 

Муравей быстро встал, перекинул через голову ремень зачехлённой  винтовки, взял из рук друга свой АК и пошёл сквозь кустарник, поглядывая  в сторону дороги. Остановившись на краю лесополосы, они связались с  Михалычем и доложили, что выбираются с левой стороны от дороги. О том,  как нашумели они, ему уже известно, так что их ждут с нетерпением.  Друзья переглянулись, улыбаясь, и прибавили шагу, чтобы побыстрее  добраться к своим. 

От наградных ста грамм Муравей отказался, съел пару огурцов солёных с  хлебом и привалился у стены, довольный и спокойный, подумывая, что всё  закончилось сегодня хорошо. Он сидел немного в стороне от остальных,  повернувшись к ним спиной, и что-то записывал в свой небольшой  студенческий ноутбук, аккуратно вставленный в кожаный тёмно-серый  потрёпанный переплёт от какой-то старой канцелярской папки. 

Их отпустили до утра. Транспорта, как назло, никакого не оказалось, и  они поплелись в город пешком. Странно, но сразу за позициями домов  шесть стояли не тронутые, лишь кое-где посечённые пулями, а две улицы  вглубь по направлению к городу раскурочены до самых погребов. Мертвецкое  пепелище чернеет среди буйной зелени мирного пригорода, ставшего  прифронтовой полосой. Поваленные дырявые заборы тянутся, как деревянные  настилы в ад, проваливаясь под землю в воронки от разрывов. Ещё немного,  метров двести, и будет уже притихший мирный город. 

Поэтому это и называется "Град", что, как всегда, неожиданно с неба  сыплется холодный в своём бездушии металл, воспламеняя землю и неся  смерть всему живому, что находится на ней. Он сыплет густо с невидимой  тучи, захватив только одному ему ведомый квадрат земли в свои огненные  смертельные объятия. 

Два молодых тела, разорванных в клочья, устало бредут, выполнив свой  долг, в родной белый город, сверкающий на солнце в бескрайнем просторе  голубого неба, оставив лежать на земле свои силуэты, похожие с небес на  маленьких муравьёв, сливающихся с чёрной обожжённой землёй. 

Вера страшна в своём фанатизме, но ещё страшней и циничней безверие,  ведь забирать чужие жизни, ни за что или за деньги, ещё преступней, чем  ошибаться в вере. 

promo bar_chk may 6, 2016 20:45 507
Buy for 100 tokens
3 поста в сутки, приветствуется аккуратное и красочное оформление …

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic